Неточные совпадения
— Э-эх! человек недоверчивый! — засмеялся Свидригайлов. — Ведь я сказал, что эти деньги у меня лишние. Ну, а просто, по
человечеству, не допускаете, что ль? Ведь не «вошь» же была она (он ткнул пальцем в тот угол, где была усопшая), как какая-нибудь старушонка процентщица. Ну, согласитесь, ну «Лужину ли, в самом деле,
жить и делать мерзости, или ей умирать?». И не помоги я, так ведь «Полечка, например, туда же, по той же дороге пойдет…».
Самгин не впервые подумал, что в этих крепко построенных домах
живут скучноватые, но, в сущности, неглупые люди,
живут недолго, лет шестьдесят, начинают думать поздно и за всю жизнь не ставят пред собою вопросов — божество или
человечество, вопросов о достоверности знания, о…
— Когда-нибудь на земле будет
жить справедливое
человечество, и оно, на площадях городов своих, поставит изумительной красоты монументы и напишет на них…
Человечество само в себе силу найдет, чтобы
жить для добродетели, даже и не веря в бессмертие души!
Ты возразил, что человек
жив не единым хлебом, но знаешь ли, что во имя этого самого хлеба земного и восстанет на тебя дух земли, и сразится с тобою, и победит тебя, и все пойдут за ним, восклицая: «Кто подобен зверю сему, он дал нам огонь с небеси!» Знаешь ли ты, что пройдут века и
человечество провозгласит устами своей премудрости и науки, что преступления нет, а стало быть, нет и греха, а есть лишь только голодные.
Легко
жить Ракитину: «Ты, — говорит он мне сегодня, — о расширении гражданских прав человека хлопочи лучше али хоть о том, чтобы цена на говядину не возвысилась; этим проще и ближе
человечеству любовь окажешь, чем философиями».
В мечтах я нередко, говорит, доходил до страстных помыслов о служении
человечеству и, может быть, действительно пошел бы на крест за людей, если б это вдруг как-нибудь потребовалось, а между тем я двух дней не в состоянии
прожить ни с кем в одной комнате, о чем знаю из опыта.
Я
живу в прошлом и будущем истории моего народа, истории
человечества и истории мира.
Разумеется, для
человечества, насколько оно
живет в плоскости ума, а следовательно, до известной степени обречено на науку и философию, должна иметь силу этика ума, существует обязанность логической честности, борьбы с умственной ленью, добросовестного преодоления преодолимых трудностей, но религиозно перед человеком ставится еще высшая задача — подняться над умом, стать выше ума, и именно этот путь указуют люди христианского, религиозного подвига [На основании сказанного определяется и наш ответ на вопрос о «преображении разума», поставленный кн.
И в те времена, когда еще не родился новоевропейский economic man,
человечество, само
живя в лачугах, воздвигало богам величественные храмы, в противоположность теперешней эпохе, когда умеют строить вокзалы и отели, но почти разучились созидать святилища.
Человечество долгие века
жило непосредственной социально-органической жизнью, причем все общественные формации, даже и самые тяжелые, освящались силою давности и утверждались религиозной санкцией: касты, рабство, крепостничество рассматривались как непреложные и почти богоустановленные устои жизни, благодаря чему они утрачивали часть своей ядовитости и тяготы.
Те, которые не могут, те останутся доживать свой век, как образчики прекрасного сна, которым дремало
человечество. Они слишком
жили фантазией и идеалами, чтоб войти в разумный американский возраст.
Человечество будет
жить во имя Параклета.
Ни единого светского на шестьдесят нумеров духовенства, и это страшная мысль, историческая мысль, статистическая мысль, наконец, и из таких-то фактов и воссоздается история у умеющего; ибо до цифирной точности возводится, что духовенство по крайней мере в шестьдесят раз
жило счастливее и привольнее, чем все остальное тогдашнее
человечество.
— Да ведь всеобщая необходимость
жить, пить и есть, а полнейшее, научное, наконец, убеждение в том, что вы не удовлетворите этой необходимости без всеобщей ассоциации и солидарности интересов, есть, кажется, достаточно крепкая мысль, чтобы послужить опорною точкой и «источником жизни» для будущих веков
человечества, — заметил уже серьезно разгорячившийся Ганя.
Мучительно
жить в такие эпохи, но у людей, уже вступивших на арену зрелой деятельности, есть, по крайней мере, то преимущество, что они сохраняют за собой право бороться и погибать. Это право избавит их от душевной пустоты и наполнит их сердца сознанием выполненного долга — долга не только перед самим собой, но и перед
человечеством.
В христианской истории, в «историческом христианстве» времена этого откровения еще не наступили, и
человечество соблазнялось,
жило в своей коллективной истории по-язычески.
Не может существовать такой науки, которая бы научила залечивать язвы с торчащими в них гвоздями; наука может только указывать на то, что
человечество так не может
жить, что необходимо прежде всего вырвать из язв гвозди.
Мы и в настоящее время
живем в непрерывном опьянении; со временем вино, табак, чай окажутся слишком слабыми возбудителями, и
человечество перейдет к новым, более сильным ядам.
— Долго рассказывать… А отчасти моя идея именно в том, чтоб оставили меня в покое. Пока у меня есть два рубля, я хочу
жить один, ни от кого не зависеть (не беспокойтесь, я знаю возражения) и ничего не делать, — даже для того великого будущего
человечества, работать на которого приглашали господина Крафта. Личная свобода, то есть моя собственная-с, на первом плане, а дальше знать ничего не хочу.
Мне одно понятно, что все эти теории или вытягивают чувства, или обрубают разум, а я верю, что
человечество не будет счастливо, пока не открыто будет средство
жить по чистому разуму, не подавляя присущего нашей натуре чувства.
Когда Старцев пробовал заговорить даже с либеральным обывателем, например, о том, что
человечество, слава богу, идет вперед и что со временем оно будет обходиться без паспортов и без смертной казни, то обыватель глядел на него искоса и недоверчиво и спрашивал: «Значит, тогда всякий может резать на улице кого угодно?» А когда Старцев в обществе, за ужином или чаем, говорил о том, что нужно трудиться, что без труда
жить нельзя, то всякий принимал это за упрек и начинал сердиться и назойливо спорить.
Но христианскому
человечеству было непосильно провести ее в жизнь, ибо это значило бы стать «по ту сторону добра и зла», которыми
живет мир.
Первоначальный образ ада есть печальные грезы греховного
человечества, не знающего спасения, не способного ни
жить в вечности, ни окончательно умереть.
Да знаете ли, знаете ли вы, что без англичанина еще можно
прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без науки можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете!
— А я бы вместо рая, — вскричал Лямшин, — взял бы этих девять десятых
человечества, если уж некуда с ними деваться, и взорвал их на воздух, а оставил бы только кучку людей образованных, которые и начали бы жить-поживать по-ученому.
Со всем тем Михалевич не унывал и
жил себе циником, идеалистом, поэтом, искренно радея и сокрушаясь о судьбах
человечества, о собственном призвании, — и весьма мало заботясь о том, как бы не умереть с голоду.
Христианское
человечество в истории своей не осуществляло любви, благодатной жизни в Духе, оно
жило под законом природного мира, и великие подвижники его учили ожесточить сердце свое, чтобы победить греховные страсти [Св. Исаак Сирианин говорит: «Кто всех равно любит по состраданию и безразлично, тот достиг совершенства» («Св.
Казалось совершенно естественным, что там, где
живут люди, и пахнуть должно
человечеством.
Кто, не всуе носящий имя человека, не испытал священных экзальтации мысли? кто мысленно не обнимал
человечества, не
жил одной с ним жизнью? Кто не метался, не изнемогал, чувствуя, как существо его загорается под наплывом сладчайших душевных упоений? Кто хоть раз, в долгий или короткий период своего существования, не обрекал себя на служение добру и истине? И кто не пробуждался, среди этих упоений, под окрик: цыц… вредный мечтатель!
Это крамола против
человечества, против божьего образа, воплотившегося в человеке, против всего, что
человечеству дорого, чем оно
живет и развивается.
Но мы не решаемся подвергнуть всё это проверке разума, потому что думаем, что
человечество, всегда признававшее необходимость государства, религии, науки, не может
жить без них.
Чем дольше
живет и человек и
человечество, чем больше уясняется и утверждается его разум, тем всё больше человек и
человечество освобождается от такого ложного представления о том, что истинно всё то, что выгодно человеку.
В молодых годах люди верят, что назначение
человечества в постоянном совершенствовании и что возможно и даже легко исправить всё
человечество, уничтожить все пороки и несчастья. Мечты эти не смешны, а, напротив, в них гораздо больше истины, чем в суждениях старых, завязших в соблазнах людей, когда люди эти, проведшие всю жизнь не так, как это свойственно человеку, советуют людям ничего не желать, не искать, а
жить, как животное.
Было время, когда люди могли не понимать и действительно не понимали значения этого вопроса, но ряд страшных страданий, среди которых
живет теперь
человечество, привел людей к сознанию необходимости на деле решения вопроса.
И как в жизни отдельного человека бывают такие времена, когда ребенок становится юношей и не может уже
жить попрежнему, и юноша становится зрелым мужем, и зрелый муж стариком, так и всё
человечество переживает разные возрасты.
Часто молодые люди говорят: «Я не хочу
жить чужим умом, а сам обдумаю». Это совершенно справедливо, мысль своя дороже всех чужих мыслей. Но зачем же тебе обдумывать обдуманное? Бери готовое и иди дальше. В том, что можно пользоваться чужими мыслями и идти дальше, сила
человечества.
Если бы ты и хотел этого, ты не можешь отделить свою жизнь от
человечества. Ты
живешь в нем, им и для него.
Живя среди людей, ты не можешь не отрекаться от себя, потому что мы все сотворены для взаимодействия, как ноги, руки, глаза, а взаимодействие невозможно без самоотречения.
Для истинного движения жизни не только не нужна, но вредна внешняя суетливая деятельность. Ничегонеделание без увеселений, доставляемых трудами других людей, есть самое тяжелое состояние, если оно не наполнено внутренней работой, и потому, если человек
живет вне условий роскоши, доставляемой чужим трудом, то человек этот не будет празден. Вред
человечеству главный не от праздности, а от делания того, что не нужно и вредно.
Бог есть. Нам не нужно этого доказывать. Доказывать бога — кощунство; отрицать его — безумие. Бог
живет в нашей совести, в сознании всего
человечества, в окружающей нас вселенной. Отрицать бога под сводом звездного неба, у гроба дорогих людей или при радостной смерти казнимого мученика может только или очень жалкий, или очень развращенный человек.
Не представляя миру ничего нового и неведомого, не намечая новых путей в развитии всего
человечества, не двигая его даже и на принятом пути, они должны ограничиваться более частным, специальным служением: они приводят в сознание масс то, что открыто передовыми деятелями
человечества, раскрывают и проясняют людям то, что в них
живет еще смутно и неопределенно.
Каждый из нас виноват уже тем, что
живет, и нет такого великого мыслителя, нет такого благодетеля
человечества, который в силу пользы, им приносимой, мог бы надеяться на то, что имеет право
жить…
«
Человечество создано для того, чтобы
жить и
жить со свободой усовершенствования и улучшения своей судьбы, своего состояния путем мирного труда. Всеобщее согласие, которого добивается и которое проповедует всемирный конгресс мира, представляет из себя, быть может, только прекрасную мечту, но во всяком случае мечту, самую прекрасную из всех. Человек всегда имеет перед глазами обетованную землю будущего, жатва будет поспевать, не опасаясь вреда от гранат и пушечных колес.
И если бы тот человек, который усвоил христианское жизнепонимание, не стал бы, не дожидаясь других,
жить сообразно с этим пониманием, никогда бы
человечество не изменило своего положения.
Всё, что мы можем знать, это то, что мы, составляющие
человечество, должны делать и чего должны не делать для того, чтобы наступило это царство божие. А это мы все знаем. И стоит только каждому начать делать то, что мы должны делать, и перестать делать то, чего мы не должны делать, стоит только каждому из нас
жить всем тем светом, который есть в нас, для того, чтобы тотчас же наступило то обещанное царство божие, к которому влечется сердце каждого человека.
Восемнадцать веков эти сделали то, что теперь люди, продолжая
жить языческой жизнью, не соответствующей возрасту
человечества, не только видят уже ясно всю бедственность того состояния, в котором они находятся, но в глубине души верят (только потому и
живут, что верят) в то, что спасение от этого состояния только в исполнении христианского учения в его истинном значении.
Как очень редко отдельный человек изменяет свою жизнь только по указаниям разума, а большей частью, несмотря на новый смысл и новые цели, указываемые разумом, продолжает
жить прежнею жизнью и изменяет ее только тогда, когда жизнь его становится совсем противоречащей его сознанию и вследствие того мучительной, точно так же
человечество, узнав через своих религиозных руководителей новый смысл жизни, новые цели, к которым ему нужно стремиться, долго еще и после этого познания продолжает в большинстве людей
жить прежней жизнью и приводится к принятию нового жизнепонимания только сознанием невозможности продолжения прежней жизни.
Если бы жизнь отдельного человека при переходе от одного возраста к другому была бы вполне известна ему, ему незачем бы было
жить. То же и с жизнью
человечества: если бы у него была программа той жизни, которая ожидает его при вступлении в новый возраст его, то это было бы самым верным признаком того, что оно не
живет, не движется, а толчется на месте.
«Если, — говорят они, — личности было выгоднее перенести свое сознание в племя, семью, а потом в народ, государство, то еще выгоднее будет перенести свое сознание в совокупность всего
человечества, и всем
жить для
человечества, так же как люди
живут для семьи, для государства».
То же и в проявлении христианского общественного мнения о значении насилия и того, что основано на нем. Если это общественное мнение влияет уже на некоторых наиболее чутких людей и заставляет их каждого в своем деле отказываться от преимуществ, даваемых насилием, или не пользоваться им, то оно будет влиять и дальше, и будет влиять до тех пор, пока не изменит всю деятельность людей и не приведет ее в согласие с тем христианским сознанием, которое уже
живет в передовых людях
человечества.